СЕНО, СОЛОМА

МАРИНА СКУЛЬСКАЯ

Главу «Ни за что не женитесь на женщинах с волосами соломенного цвета» из книги Марины Скульской «Адам и Ева. От фигового листа до скафандра»

текст | Марина Скульская || фото | архив Марины Скульской

Древние греки, пытавшиеся решить вопрос с превращением волос в золото силами науки, искусства и литературы, не преуспели так, как древние римляне, просто закупавшие солнечные шиньоны у ближайших соседей-варваров германцев примерно со второй половины I в. до н.э. 

 

Происхождение слова «блонд» до сих пор еще не изучено досконально, но по одной из версий его также позаимствовали римляне у германских племен и использовали для обозначения желтого цвета. В старофранцузском эпитет «блонд» встречается с XII века и служит для определения золотистых, русых, белокурых и даже рыжеватых волос. Староанглийский добавляет к традиционному значению еще два, вполне современных — «смешивать» и «окрашивать». 


С 1755 года «блондами» начинают называть изысканное кружево ручной работы, которое создают в Шантильи и Байе из шелка-сырца характерного золотистого оттенка. 

Так или иначе, именно древние римляне увидели колоссальный коммерческий потенциал в светлых волосах. А потому скорее им, а не грекам, мы обязаны не прекращающейся до сих пор «золотой лихорадке». 

 

В одной из эпиграмм Марциал скорбит об умершей молодой рабыне, «Чьи кудри и бетийского руна лучше// Блестящей рейнских кос и золотой векши». На несвойственную сатирику Марциалу грусть у нас найдется острая сатира философа и лирика Овидия. В «Любовных элегиях» есть такой сюжет: 

 

Сколько я раз говорил: «Перестань ты волосы красить!»

Вот и не стало волос, нечего красить теперь.

А захоти — ничего не нашлось бы на свете прелестней!

До низу бедер твоих пышно спускались они.

 

Выход один: 

Волосы пленных тебе прислать из Германии могут,

Будет тебя украшать дар покоренных племен.

Если прической твоей залюбуется кто, покраснеешь,

Скажешь: «Любуются мной из-за красы покупной!

Хвалят какую-нибудь во мне германку-сигамбру. 

(Перевод С. Шервинского)

 

Но женщины не унимались. Прошло несколько сот лет, и вот уже Тертуллиан в трактате «О женских украшениях», (197 г. н.э. (?) взывает не к разуму, но к совести ветреных красоток: «Иные из вас беспрерывно занимаются мазанием своих волос, чтобы доставить им белокурый цвет. Они как будто стыдятся своего отечества, и сердятся, что рождены не в Галлии или Германии. Они стараются насильственно передать волосам своим то, чем природа одарила сии народы. Печальное предзнаменование составляют сии блестящие волосы: суетная и мнимая красота их приводит к безобразию. Действительно, не говоря о прочих неудобствах, не правда ли, что чрез употребление сих благовоний теряются нечувствительно волосы? Не правда ли, что и самый мозг слабеет от сих посторонних влаг и от безмерного солнечного жара, на котором угодно вам палить и сушить свою голову? Можно ли любить прикрасы, производящие столь гибельные следствия? Должно ли называть добром то, что составлено из столь непристойных вещей?»

 

Из Древнего Рима мода на блондинок переехала в новую империю — Византийскую, и теперь уже на фресках и иконах в соборах, церквях и частных домах изображались златокудрые христианские святые. 

 

Дева Мария, разумеется, — блондинка, и потому всем светловолосым женщинам стали приписывать особые качества Богоматери: целомудрие, кротость, доброту, нежность… 

 

Циничный и развратный XVIII век относился к этим верованиям с большой иронией. Маркиза де Мертей из «Опасных связей» Шодерло де Лакло пишет в письме виконту де Вальмону о своем бывшем любовнике: «И меня и вас Жеркур без конца раздражал тем, что он придает своей будущей жене такое значение, а также глупой самонадеянностью, заставляющей его думать, что он избегнет неизбежного. Вам известно его нелепое предубеждение в пользу монастырского воспитания и еще более  смехотворный предрассудок насчет какой-то особой скромности блондинок». 

Так, следуя умирающей традиции, Николай Гоголь в «Мертвых душах» нарисовал дочку губернаторши, «свеженькую блондинку, с тоненькими, стройными чертами лица, с остреньким подбородком, с очаровательно круглившимся овалом лица, какое художник взял бы в образец для мадонны и какое только редким случаем попадается на Руси, где любит всё оказаться в широком размере, всё, что ни есть: и горы, и леса, и степи, и лица, и губы, и ноги…»

 

Герцен в «Былом и думах» описал потрясение своего друга Эрнста Гауга, участника восстания в Вене 1848 года, защитника Римской республики 1849-го, иначе говоря, человека прогрессивных взглядов, от встречи с семнадцатилетней белокурой красоткой Левонтиной в парижском Cafe Riche: «после длинных и курьезных фраз о тинтореттовской прелести ее волос и глаз, Г<ауг>, только что мы уселись за стол, начал проповедь о том, как с лицом Мадонны и выражением чистого ангела не эстетично танцевать канкан».

 

В 1907 году французский химик Южен Шуллер разработал уникальную формулу краски для волос и назвал ее Oréal. Игра со словами «ореол» и «золото» (l`or) в одной из самых известных на сегодняшний день косметических компаний мира нашла отражение в рекламных образах, где девушки представали то златокудрыми нимфами, то святыми с нимбами — трудно придумать более яркий символ стойкости краски. 

 

А как блондинки стали символами наивности, легкомыслия и глупости? Думаю, ответственность лежит, прежде всего, на Уайльде. В «Портрете Дориана Грея» лорд Генри советует ни за что не жениться на женщинах с волосами соломенного цвета, потому что девицы такого сорта «ужасно сентиментальны».